однажды конюхов зашел в театр со служебного входа.

— фарерские острова, — сказал режиссер и посмотрел на сцену. — овцы как метафора.
их пускают на свитера, убивают, а они все равно стремятся к свободе.
ледяной куб, внутри которого всё происходит.
лед как метафора, овцы во льду.
понятно?

— не очень, — честно сказал конюхов. — и еще не очень понятно — зачем вам я?

— консультант по северам, — сказал режиссер. — льды, острова, овцы. плюс актерам нужны бороды как у вас.

— актерам, которые играют овец? — уточнил конюхов.

переспрашивать было стыдно, но хотелось понять.

— это метафора, — наконец сказал режиссер, глядя сквозь. — наш драматург знает как выглядят овцы. он летал к ним и погружался. изучал внутренний мир, жил в стаде.

— в отаре, — машинально поправил конюхов и снова пожалел.

— мы повезем готовый спектакль на фареры. будем показывать на острове луйтла-дуймун местным жителям. всё по-честному.

— так это же необитаемый остров, там даже овец нет, — сказал конюхов (“зачем? зачем я открываю рот?”).

режиссер посмотрел на художника-постановщика. художник бодро достал большую папку.

— смотрите сами, Фома…

— я — Федор.

— а так и не скажешь.
ну вот, значит, образцы и референсы, мудборды и мудбоксы.
вот шерсть, вот лед, вот местный самогон.
раздадим зрителям колючие свитера, пусть чешутся весь спектакль.
думаю, неплохо будет сиденья изо льда, чтобы во втором акте всё начало оттаивать: и в финале все зрители по колено как бы в слезах овец.

— а если они замерзнут? — уточнил конюхов, проклиная занудство.

— спектакль-соприкосновение.
эффект обнаженной кожи.
пропустить боль и слезы через себя… — тихо сказал режиссер, больше не глядя на федора

— … и свою одежду! — добавил конюхов понимающим тоном. ему все еще казалось, что диалог вот-вот получится.

режиссер и художник смотрели в дальний угол, и федор к. пошел к двери.

— вам не туда, там идет генеральная репетиция с режиссером, — сказал художник.

— с этим? — конюхов оглянулся на режиссера, одиноко лежащего на сцене в позе овцы.

— у нас особый подход к репетициям, — сказал художник. — долго объяснять. а, ну ладно… словом, актеры самостоятельно генерируют пространство и держат его. а режиссер приходит только через 10 часов.
понимаете?

— нет, — сказал конюхов. — зато я понимаю, что из того зала тянет дымом. я вызову пожарных.

— и разрушите сердце спектакля! — художник загородил дверь и начал ненавидеть федора в открытую.

бить художника папкой с шерстью было приятно.

… на сцене в плохо созданном пространстве лежали несколько задымленных человек, вокруг горели декорации.

— выходите по одному!— закричал федор, стараясь не нервничать.

— невозможно выйти из роли по требованию. я живу внутри персонажа, даже когда сплю, — сказал актер с синеющим лицом.

— и когда горите? — спросил конюхов, глядя на полыхающие ступени. — так, здесь еще можно что-то потушить, где вода?!

красиво занимались колосники. конюхов плеснул из ведра на актера с горящими ступенями, и тот немедленно снял трусы.

— твою мать, — сказал конюхов.

— извините, рефлекс! у нас же экспериментальный театр.

рядом возник бородатый чувак с айфоном и начал трансляцию. 

— почему вы не тушите? — спросил конюхов, срывая пломбу с огнетушителя.

 

— я охвачен поэзией разрушения. разве не это должен делать театр? создавать, разрушая. как жалко, что здесь нет зрителей и их горящих глаз!

— еще полчаса — и мы увидим как полыхают ваши, — сказал конюхов и набрал 112.

— мне бы пожарных, — сказал федор. — я уже звонил полчаса назад, но пока никто не приехал.

— какие у вас основания для вызова пожарных? — спросил вежливый голос.

— мне очень нравится звук пожарной сирены, а так, конечно, никаких. — сказал конюхов. — девушка, тут актеры горят на работе.

— мы не занимаемся жалобами профсоюза, — сказал диспетчер и отключилась.

«твою мать…» — подумал конюхов и вспомнил про ледяной куб.

***

Ведущая: сегодня мы расскажем про пример невероятного мужества и самоотдачи на рабочем месте: это случилось в одном из самых скандальных театров города!

Режиссер: мы репетировали 16-й час подряд, как обычно, но что-то меня расстраивало. я требую полной отдачи и самопожертвования от всех — от актеров до уборщицы. пока они не отдадут театру всё — мы не можем закончить.

Актер: обычно после десяти часов репетиции мы лежим на полу, потому что лежать гораздо проще, чем стоять.

Уборщица: от меня требуют и требуют, а сами льют и пачкают, и все потом липкое, а требуют вытирать, а я им говорю — вы, пачкуны проклятые, хоть с пола-то встаньте!

Художник-постановщик: я стараюсь делать декорации, которые бы обнажили серце спектакля. конечно, зеркальный пол и бетонные стулья нравятся не всем, но это моя работа — продираться сквозь невежество. я его игнорирую!

Актриса: когда игнорируют мои слезы, я начинаю нервничать и курить.

Режиссер: в этот день в актерах никак не зажигалось что-то важное, не горел внутренний огонь.

Актриса: у меня задница к бетону примерзла.

Художник-постановщик: знаете, иногда актеры жалуются на неудобства. но я стараюсь не обращать внимание и использовать весь этот негатив для создания позитивного пространства, потому что современный театр должен создавать, разрушая. и наоборот.

Корреспондент: эээ… вы не могли бы повторить это еще раз?

Художник-постановщик: и наоборот.

И наоборот: я, кстати, вообще не согласно. 

Актер: я устал лежать на полу и закурил. курить у нас запрещено, поэтому я курил в коробку. в коробке у меня даже немного еды есть.

Уборщица: они тут все время на голову напяливают. то трусы, то коробки. ну я не жалуюсь – от париков-то волосы везде лезут, пусть лучше в коробках ходят.

Режиссер: когда я увидел, как голова актера задымилась, я понял — ВОТ!

ВОТ: прилепите к жопе бот…

Актриса: у меня в спектакле роль школьницы, поэтому я раздеваюсь всего восемь раз. но курить тоже хотелось, поэтому я надела трусы на голову, чтобы замаскироваться.

Режиссер: я увидел, что актеры начали активно включаться в работу, что они напряжены и наэлектризованы, что достаточно одной искры — и всё, наконец-то, получится.

Уборщица: мне стало скучно, я пошла мыть пол.

Художник-постановщик: я сделал зеркальный пол, потому что это метафора. а они на него ложатся жирными щеками.

Актриса: ну отпустите меня к косметологу тогда.

Уборщица: я поскользнулась, потому что пол скользкий и жирный. а ведро, значитца, укатилось. а вода, этсамое потекла под провода.

Режиссер: если не гореть изнутри — нельзя сделать театр тем, что он есть. и тут я, наконец, увидел эту искру!

Художник-постановщик: немного нервировал бородач с ведрами воды, который пытался сорвать генеральную репетицию, туша наш огонь. а потом он даже хотел разрушить ледяную декорацию, но мы его нейтрализовали.

Актер: лучше всего пошло дело, когда ворвались люди со шлангами и начали лить пену. мы немедленно поставили новый танец, который стал ядром спектакля.

Спасатели: ну мы, конечно, все охуели. приезжаешь на вызов, а там такое.

Режиссер: когда мы нащупали самое главное — нерв и ритм, я успокоился и сразу уехал на фарерские острова.

Актер: жалко этого смешного бородача, которому нос сломало ледяным кубом. но это театр, понимаете? здесь жир, пушка, огонь, пожар, бомба, опасность. надо быть готовым ко всему!

Федор К.: надо бы овец предупредить…