в одном бразильском сериале немолодая сорокапятилетняя женщина, мать троих взрослых детей и жена бизнесмена — часто лежала на диване и слушала классическую музыку. буквально в каждой серии.

как только сценаристы хотели показать, что пришло время подумать о жизни — они укладывали ее прямо в шелковом бразильском платье и каблуках на цветной диван и включали, допустим, оперу.

в это время в других частях сан-пауло другие женщины-матери обсуждали еду, молодых прошмандовок, куда пошел сын такой намытый, зачем соседка целовалась с мясником, что лучше продавать — рыбу или бусы из ракушек, а он чо, а она чо, ой, да и не говори!

и вот в этом сан-пауло все было как в нашем дворе, который я могла каждый вечер наблюдать с балкона. 

в то время как в другом районе старая сорокалетняя женщина лежала в обуви посреди бела дня и слушала музыку. 

нет, конечно, к ней тоже потом обязательно приходил какой-нибудь мужик или рыжая стерва и начинали бесконечно тереть за чувства, наследство и потерянных детей, но вот эти 30 секунд, пока камера плыла мимо дивана и проигрывателя, а женщина не делала ничего — не закручивала огурцы, не гладила рубашки, не заполняла квитанции — ради них, можно сказать, я и смотрела.

45 лет! (думала я тогда)

да уже вся жизнь по два раза прожита, лето на дворе, куча дел у женщины, а она так спокойно лежит и слушает музыку. не учительница в музыкалке, не пианистка какая — просто женщина с кудрями.

и вот там, в начале девяностых, во мне отпечаталось, что в 45 с жизнью еще можно что-то сделать. и нет, не в москве, не с гошей (он же гога, он же жора) и карьерой директора завода, а в каком-нибудь сан-пауло, где будут платье, диван, музыка, книжки и по дому гуляет жаркий солнечный сквозняк. 

не бойтесь своих желаний, короче. 

 в 2020-м мне исполнилось сорок пять, и я почти все лето провела именно так. 

приходила в библиотеку самая первая, ложилась на диван, включала в наушниках грига, работала, писала, читала и смотрела в окно, где на горячей площадке веселились чужие дети. 

так что лето 2020-го я отлежала буквально за всех сорокапятилетних женщин всех городов, которым некуда было надеть каблуки на удаленке и некогда было прилечь. 

хотя в июне еще было тяжеловато.

02.06.20

“еще пару слов про дискриминацию. 

понятно, что мы сейчас обсуждаем расу, пол, гендер, религию, политику — по-настоящему большие проблемы, глобальные протесты и серьезные сдвиги. 

но, кроме больших волн, есть еще и повседневная маленькая рябь. ежедневная, непрерывная, унизительная, привычная, встроенная в рабочие смолтолки и родственные звонки, в соседские разговоры и административные обращения. 

всю свою жизнь я слышу, что чего-то не могу сделать или получить, потому что я: родилась не с тем полом, не в том месте, не у тех родителей, человек без московской прописки, без высшего образования, без мужа, без нужного дохода, одинокий родитель, слишком молодая, уже не молодая, слишком много говорю о политике. 

и, одновременно с этим, я: слишком давно живу в москве, у меня слишком мало детей/проблем/ лишений, а в моей жизни слишком мало политики, активизма и феминизма. 

иногда всего за один день я успеваю побыть человеком без привилегий, имущества,  прав и представителем  какого-нибудь ненавидимого меньшинства и — одновременно — “да ты слишком хорошо живешь, белая цисгендерная сучка”

в начале июня лето еще не очень ощущалось, а вот пандемийное безумие — очень.

и я в какой-то момент залипла на сайте, где проверялась астрологическая совместимость с городами и местами. 

так выяснилось, что в россии нет для меня лучше места, чем москва и питер. то есть вообще больше нигде места нет, если я хочу работать, а я ведь до владивостока всю карту истыкала.

а еще оказалось что, если куда и переезжать, то лучше в нью-йорк, лондон и токио — там меня не будет сильно мучать ностальгия и всегда найдутся друзья. 

или можно просто мотаться по атлантике на яхте, потому что в атлантике у меня очень большие перспективы.  вот буквально огромные, и почти по всей атлантике — от ирландии до карибских островов. наверное, с такими перспективами я могла бы стать резидентом и амбассадором круизных трансатлантических лайнеров, если бы они пережили пандемию.

а вот почти вся италия и моя обожаемая барселона — они только для отдыха, наслаждения и душевного равновесия, а больше ни для чего. и если я вдруг хочу где-то там поселиться, когда разбогатею в атлантическом океане, то мне придется каждый день наслаждаться, есть и веселиться, даже если не хочется.

08.06.20

“ну вот, дожили. 

в москве отмена пропусков, жара и все пошли стричься (луна убывает, такое бывает (с))

стерла завтрашний будильник «выписать пропуск» и почувствовала себя странно. 

странно ничего не планировать, а прям взять и пойти, поехать, помчать куда угодно. 

странно прийти в мвд за справкой, заменяющей паспорт, а там говорят — а приходите лучше в среду, мы и паспорт выдадим. а я — ну как же, у меня написано вот — паспорт только после 4 июля. а они — да готов он, готов.

странно, когда записываешься на педикюр первый раз с февраля, а у администратора такой ликующий голос, как будто день рождения («а вот приходите, ксенечка, во вторник, во вторник все ваши любимые мастера сразу»). 

странно вообще хоть что-то планировать, потому что все еще кругом в зыбком состоянии «давайте обсудим это осенью».

странно, что в загране всего одна действующая виза — американская, а больше ничего. 

с жизнью и работой тоже ничего не понятно, но зато сегодня было +29 и левая рука сгорела за полчаса. а с 1 июля возвращаются тренировки по плаванию и в это трудно поверить”

где-то между новым паспортом (“это твой последний паспорт! последний! — торжественно сказала мама раз десять, — зачем же ты на него с розовыми волосами сфотографировалась?”) и судом над серебренниковым  — мы внезапно купили свой первый совместный телевизор и подписку на нетфликс. 

но я все равно упорно продолжала ходить в библиотеку через сквер, который за карантин зарос как броселианд.

12.06.20

“мэри норрис пишет свой роман с грецией как самый милый летний дневничок: «однажды я захотела в грецию, потом я пошла учить греческий, и все-таки поехала и влюбилась в страну и язык, и теперь это любовь навеки со мной»

после горовиц  я долго искала следующую книжку, которая будет меня утешать — и вот, наконец: «это ничего, что пока никуда невозможно поехать, зато можно рассматривать маленьких жуков, трещины на асфальте и вот греческий алфавит, например»

вовремя начала перечитывать и ролло мэй — “мужество творить”.

“Нам приходится выбирать. Если мы поддадимся панике и страху, ощущая, что основы нашей жизни рушатся, то, потрясенные потерей привычных точек опоры, мы будем вынуждены покориться охватившему нас параличу и апатией закамуфлировать недостаток собственной активности. При этом мы добровольно откажемся от шанса участвовать в формировании будущего. Мы потеряем существенное свойство человечества возможность сознательно влиять на развитие общества. 

… Жизнь заставляет нас все время создавать что-то новое, вступать на ничейную землю, входить в лес, где нет проторенных тропинок, откуда до сих пор никто не возвращался, а значит, некому стать нашим проводником. Такое состояние экзистенциалисты называют страхом перед ничто. Жить будущим значит совершить прыжок в неизвестное, а это требует определенного мужества, на которое решатся лишь немногие” 

15.06.20

“запись в любимую библиотеку теперь только накануне и только по почте, и это как-то очень мило и лампово. 

библиотекарь леонид утешительно пишет, что можно не строго высиживать два часа, а и задержаться, если не будет толпы (толпы! в библиотеке!). 

толпы никакой нет, и никто не видит, как я воссоединяюсь с бархатным диваном у окна. за окном — парк, перед диваном — ровные-преровные ряды книг, кругом — тихий шелест и ноутбучное клацание.

чувствую себя той самой голой парочкой, которой разрешили иногда возвращаться в потерянные райские кущи. 

конечно, насовсем нельзя, нет, никаких «а можно мы до вечера посидим», нет, плакать под деревом не поможет. но иногда — ладно, заходите ненадолго, только прикройтесь чем-нибудь уже”

пока лежала на библиотечном бархатном диване, написала еще одну главу камино — где много разных людей, и мы их всех любим.

и стало как-то совсем нестерпимо жить без путешествий, и мы несколько дней отчаянно гуляли по набережным и облежали все скамейки, как будто какие-то свободные люди. 

а потом, конечно, похолодало.

если оглядываться назад, то июнь был стремительным, но в него втиснулось так много всего:

утренние пробежки под дождем

долгожданные гости и бесконечные обнимания

вино, очень много вина

солнечные 5 утра на набережных

бесконечные велосипедные трипы

отжимания от теплого бордюра

улыбающиеся друг другу районные бегуны

полный холодильник хрустящих огурцов и редиски

йога и танцы

сап-серф и новые шорты

а еще в июне все ходили к суду, где продолжали судить серебренникова.

как давно это было. тогда еще половина знакомых были на свободе

мещанский суд, театральное дело или как провести время с пользой  (photo by https://www.facebook.com/helena.rostunova)

20.06.20

“меня иногда спрашивают за что я люблю дерека джармена.

не знаю как объяснить, но,  если посмотреть  фильмы джармена  (например, себастьян  или караваджо), если прочитать его книги (например, хрома или современная природа), то, наверное, станет немного понятно, что эта моя любовь к нему (и к боуи, и к фредди, патти смит, джеймсу рою, мэпплторпу, нэн голдин, войнаровичу) — это такая тоска по людям, которые совершенно не боялись жить. 

на каком бы дне они не находились периодически, на каком бы дне”

а еще в июне спросили — кого собираюсь набить на второй руке, когда закончу боуи на первой. и почему именно его.

и тут я никак не смогла ответить коротко:

“она берет мою руку и проводит по кончикам пальцев, 

не касаясь ногтей.

— короткие, — говорит она, — как у хорошей девочки.

— или как у хирурга, — говорю я, выросшая в ординаторской хирургического отделения. 

запах мыла, спирта и хлорки

запах хрустящих халатов из прачечной (кипячение, крахмал, утюг)

запах свежей наволочки, когда укладывают на кровать за занавеской

запах картошки, которую варят для смены, зашивающей кого-то в операционной

запах талька и нагретых автоклавов

берешь перчатку, окунаешь в бокс с тальком, выворачиваешь, надуваешь, откладываешь

берешь кусочек марли, складываешь по длинной стороне, по короткой, выворачиваешь в аккуратный пухлый треугольничек, откладываешь

когда закончишь — все отнесут на стерилизацию и можно будет идти играть у третьего корпуса

я выросла, но все еще самая красивая одежда — белая, самые красивые руки — без маникюра, самые красивые лица — под стерильными хирургическими масками

— а ты, ты сама какой врач? — спрашивает она.

— никакой, — говорю я честно, — никакой. я, знаешь ли, как боуи — никогда не знаю, чем займусь в следующем году.

— а я как фредди, — говорит она, — если уж на кого-то надо равняться. 

— ты музыкант?

— у меня ВИЧ.

она выпускает мою руку и берет пластиковый стакан с колой — огромный, американский, полный льда и пузырей, и испарина со стакана капает на кроссовки (ослепительно белые, как свинцовые белила). 

в нью-йорке 8 часов вечера и +33 по цельсию. 

удобней было бы изнывать тут от жары и влажности в коротких шортах и шлепках, но вокруг засилье белых кроссовок, белых джинсов, черно-белых кельвинкляйновских резинок и белых маек. 

Дерек Джармен называл это квир-белым: “Сара кричит из сада: “А, так вот как геи узнают друг друга ночью!”… ослепительные футболки и боксеры, результат многодневных размышлений над самой деликатной программой в стиральной машине”.

если дома есть белый, значит, должна быть и перекись, говорила мама. перекись выводит пятна крови, поэтому дома должна быть перекись. 

потому что кровь будет в любом случае, если ты жив.

фредди умер, пока я сидела в школе на скучной биологии. 

биология очень важна для будущих врачей, говорила мама, биологию нужно сдать на пять, чтобы поступить в мед. и я ходила к репетитору, пока фредди умирал. 

однажды кто-то из школы устроил вечеринку с кучей новых кассет, привезенных из москвы старшим братом. рома жуков, группа сталкер, мальчишник и секс без перерыва (это песня, если вы вдруг младше сорока) — все самое лучшее, самое свежее, только у нас, кассетный магнитофон электроника и старые колонки на балконе.

среди кассет были “пинк флойд” и никому неизвестная английская группа “королева”. так мы познакомились с фредди, и весь мир перестал существовать. 

любовь с первого звука, любовь к человеку, про которого не знаешь вообще ничего, но знаешь, что он родился специально, чтобы спеть тебе “mama, life had just begun// but now I’ve gone and thrown it all away”. а потом — “you’ve yet to have your finest hour”.

так фредди разбил мне сердце (умерев, умерев так невовремя), но сделал свободной .  

его выбеленное лицо в “I’m going slightly mad”,  мой белый халат для больничной практики, белая ватная борода деда мороза, и ослепительные мечты жить другой жизнью — такая была зима 1992 года. 

с жарким американским летом 2015-го у нее только одно общее — радужный свет, который освещает все, что я люблю. свет борьбы и свободы, смерти и отчаяния, любви и потерь. 

“я слышу голоса мертвых друзей// любовь это жизнь что длится вечно// мое сердце помнит вас” — как писал Дерек Джармен. он тоже умер, но как это помешает мне любить его?

весь этот месяц я смотрю на коробку с браслетами и бусами моего первого прайда, весь этот месяц я вспоминаю бар с фотографиями харви милка и темные комнаты московских гей-клубов, я читаю “одинокий город” и пересматриваю концерт в Уэмбли. иногда мы выпиваем с друзьями, заканчивая неизменным тостом “россия будет свободной”, но сами не верим в него.

может никто больше не будет свободным так, как мы об этом мечтали (вот пока я пишу, оглашают приговор серебренникову), но пытаться стоит. иначе какой во всем этом смысл. 

We all must plan our hopes together// Or we’ll have no more future at all// Time waits for nobody (F.M.)