24.10.24

От Berliner Str. 74C до библиотеки идти 40 минут, 3 поворота и 2 хорошие булочные. Желтые листья валяются на всех поверхностях, и я то пинаю их пошуршать, то качусь на слипшихся кучах скользкими оранжевыми подошвами.

Мимо каждые 10 минут проезжает желтый квадратненький трамвай. Последний останавливается на светофоре, которого не видно за желтыми шуршащими деревьями. Этот солнечный, ядерно-желтый день я опять проведу в библиотеке, прикрывая бликующий экран ноутбука чехлом-угадайте-какого-цвета. Работая сама и подглядывая за всеми, у кого библиотека тоже главное третье место. 

«Я — камера с открытым объективом, совершенно пассивная, не мыслящая — только фотографирующая» (с) Крис И.

Ишервуд в 1930 году был молод, дерзок и с британским паспортом. И даже ему, даже ему пришлось попрощаться с Берлином и всеми надеждами двадцатых. Спустя почти сто лет я (на том же самом месте) все еще задаюсь вопросами «как так?» и «почему?», хотя мы все, поголовно все, уже старше Ишервуда и давно пора перейти к ответам.

В книгах Кристофера И. цвет постепенно перетекает из британской мирной зелени — сквозь беспечное лето интербеллума, с теплыми деревянными мостками и прохладными запретными поцелуями — в красно-черный Берлин свастик и погромов. 

Может поэтому старая обложка Goodbye To Berlin — с тревожным кричащим желтым в обивке венских стульев и капризным профилем Салли — нравится мне больше, чем остальные варианты. 

Как дикое «Кабаре» нравится больше задумчивого «Christopher and His Kind». 

Что мне не нравится, так это осень 2024-го, в которой я никак не могу успокоиться среди самого любимого отрезка в году, бесконечно подскальзываясь на ярко-желтом: листьях, ограждениях, упаковках сырного соуса (Берлин не самый аккуратный попутчик), музейных афишах и распродажном свитере в Юникло.

Желтый — цвет тревоги, шизофрении и разлуки. Это упрощенное знание из школьных классов, пахнущих дешевой липкой мастикой для досок и потной коричневой шерстяной формой. Зато, когда уроки немецкого отменялись, мы могли вволю заполнять школьные анкеты. Из них мы узнавали, что желтые тюльпаны — вестники разлуки, а лучшие друзья всегда появляются летом.

Сейчас я смотрю из окна на желтый (как тюльпаны) берлинский трамвай М4 в библиотеке имени Генриха Бёлля, где слишком тихо, чтобы разговаривать с низеньким лысеющем библиотекарем в колючем коричневом свитере с катышками. Но зато за его спиной целая стена комиксов на непонятном мне немецком. И половина из них — с желтыми пятнами на обложках. Традиция.

«Эрнст Людвиг Кирхнер обретет свою стихию лишь в Берлине – перевалив за тридцатилетний рубеж. Его искусство городское, суровое, пропорции фигур удлиненные, а стиль рисунка резок и агрессивен, как сам город.

…Несколько трамваев одновременно пересекают большую площадь, их металлический скрежет на поворотах заполняет пространство во всю ширь. И посреди этого – люди, люди, люди, все бегут, словно у них истекает время, над ними рекламные щиты, анонсирующие цены на сосиски, кёльнскую воду и пиво» (с) Иллиес

В этом октябре я пытаюсь полюбить Берлин, прислоняясь то к экспрессионистам, то к писателям, то к Лайзе Минелли. Получается трудно, потому что у меня есть обратный билет, а Берлин этого не любит и ревниво стреляет желтым из-за угла. 

Желтый цвет растерял всю свою модность в позднем средневековье и начал возвращать ее только в эпоху фовистов и импрессионистов. Но до этого даже Гете писал про желтый так, как будто шансов у него не оставалось.

«Если в своем чистом и светлом состоянии этот цвет приятен и радует нас и в своей полной силе отличается ясностью и благородством, то зато он крайне чувствителен и производит весьма неприятное действие, загрязняясь или до известной степени переходя на отрицательную сторону»(с) И.Г.

На отрицательную сторону могут склониться и лучшие из нас, Иоганн. Сам видишь — осенью 2024 года Фауст все еще живее всех живых.

В этом октябре я мерзну, мерзну, мерзу — и сдаюсь. Покупаю наконец на Rosenthaler, 42 базовый толстый скучный свитер за 30 евро. Светло-серый XL, подходящий ко всему, удобный, делающий брешь в моем бюджете на пару дней. Желтый за 10 евро закончился, но зато в тридцатиевровом есть 30% шерсти. Слабое утешение для человека, который будет теперь два дня экономно ходить в библиотеку пешком, чтобы не тратиться на желтый трамвай. 

Надеваю свитер прямо в магазине и пытаюсь вспомнить какой любимый цвет был у героя романа Бёлля «Глазами клоуна», но вспоминаются оттуда только странные тревожащие куски.

«Не думай ни о чем — ни о канцлере, ни о «католоне». Думай о клоуне: он плачет в ванной и проливает кофе себе на шлепанцы» (с) Г.Б.

Бёлль как урожденный и правильно воспитанный католик должен был любить желтый, красный, розовый, синий. Должен был вспоминать в тесных окопах и грязных концлагерях Второй мировой золотой отсвет ангельских крыльев на фресках благовещения или душераздирающе-синие покровы божьей матери на снятии с креста. 

А прямо сейчас я сижу в библиотеке его имени и вижу вокруг столько ярко-желтого, сколько я давно не видела дома. 

Дома я тоже давно не видела. Только знакомый золотой вечерний свет, напоминающий о том, что дом существует. И что благая весть обязательно придет — таким же бесшумным сияющим лучом. 

Но, скорее всего, не застанет никого из нас.