однажды конюхов оглянулся, а вокруг — весна.

ну то есть вроде бы еще зима, но почему-то хочется вынести все ненужное из дома и самому тоже вынестись.

федор посмотрел на карту.
потом посмотрел новости.
потом долго смотрел в окно.
потом решительно взял коробку с геологической коллекцией и пошел.

камни были тяжелые.
до первого этажа просто тяжелые, а у мусорки уже прямо невыносимые.

— ну, ты выкидываешь или просто так место занимаешь? — спросил хмуконюхова рый человек в летном шлеме. — у меня тут обход по часам, таких задумчивых ждать некогда.

— это не мусор, это для школы, — сказал федор, — для географической экспозиции. минералы и всякие редкости.

— а что, школьникам интернет уже отключили? теперь только булыжниками играть разрешают? — спросил человек, вынимая из бака одноногий мольберт. — да они твои минералы в руках не удержат после айфонов.

— каждый камень — это рассказ о путешествии, — федор поднял коробку.

человек оторвался от бака и с интересом посмотрел на конюхова.

— а у тебя тоже интернет отключили? или сразу голову? — спросил он, — а то может слышал: ковид, карантин, сидим дома, путешествуем максимум до морга?

— карантин не навечно, — сказал федор, поглаживая памирский тусионит, — все не умрут. и однажды…

— однажды я лично на клязьму рвану, — сказал человек мечтательно, ныряя в бак, — заждались там меня…

— родственники? — спросил федор, уворачиваясь от летящего пакета.

— родственники — зло, — сказал человек, утрамбовывая находки. — у меня нигде никого, я сам по себе, ничейный, как матроскин. 

— нет такого человека, чтобы был только сам по себе, как остров, — сказал конюхов, — каждый кому-то нужен.

— так, проповедник, — сказал человек, застегивая летный шлем, — на себя посмотри: 9 утра, а ты камни детям тащишь. камни! о которых, небось, никто не просил. иди, мужик, отсюда со своими минералами, не дербань душу.

конюхов отвернулся и подхватил коробку, из которой легким смерчем вылетело что-то сухое, пыльное, рассыпающееся на атомы.

— стой.. стой! — вдруг сказал мужик странным голосом. — чем это ты пылишь, фея динь-динь? ну-ка, ну-ка… открой!

в коробке лежали камни, пыль и сухие ветки.

— это что, вереск? вереск штоль? — сказал человек, — ты где его взял, вереск…

конюхов задумался, глядя на сиреневатый мусор между камнями.
вереск мог быть откуда угодно — гренландия, азорские острова, азиатские степи, шотландские пустоши.
коробка эта жила со времен, когда можно было выйти утром на электричку, а заночевать над атлантикой.

— на вересковом поле на поле боевом лежал живой на мертвом и мертвый на живом… — бормотал человек, нежно перетирая красными руками сухую пыль, — малютки-пивовары…в своих могилках тесных…

— я вон в том подъезде живу, — сказал федор, — могу завтра принести еще. у меня и гербарий есть.

человек оторвался от коробки, съежился и натянул шлем поглубже.

— ты сегодня меня не знаешь, а я тебя завтра не вспомню, — сказал он устало, — отвали, камнетес, со своей заботой. 

снег падал и смешивался с вересковой пылью, налипал на коробку, на шлем, на пакеты и на бредущий под ним обломок забытого континента.

“… пускай со мной умрет моя святая тайна мой вересковый мед…”

— и если море смоет утес, не станет ли меньше вся европа… — сказал федор и оставил коробку у второго бака слева.
чтобы укрепить утес, каменную скалу, поместье друзей и собственный дом.

потому что нет человека, который был бы сам по себе — с тех пор как его хоть кто-то увидел.